Всякий раз, когда ему приходило на ум съездить в Дублин, он непременно наводил справки, кого из жителей Мойла, находившихся там, можно было бы навестить. Он знал, им этот визит придется по душе. Сан епископа производит на людей впечатление, и посещения эти возвышали его прихожан над их дублинскими знакомыми. И потом, возвратившись домой, они говорили: "Какой он замечательный старик, наш епископ, - такой скромный, такой внимательный!" - еще одна шпилька в бок коадъютору.

Как-то утром, собираясь выехать по делам, он узнал, что один из приходских священников лег в больницу на операцию.

- Отец О'Брайен? - воскликнул он, вскинув брови. - Какая операция? Да ведь ему всего... сколько же ему, отец?

- Сорок пять, ваше преосвященство.

- Сорок пять? И уже оперироваться? Что за чепуха! Напомните, чтобы я проведал отца О'Брайена, Падди, - добавил он, обращаясь к шоферу.

Даже лучший друг епископа поостерегся бы утверждать, что им руководили одни лишь добрые побуждения, хотя ему их было не занимать. Прежде всего его радовало, что сам он дожил до восьмидесяти шести, не зная пи боли, ни недомогания, тогда как появилось новое поколение священников, не способное без операции дожить до сорока пяти. "А все автомобили, - говорил он себе. - Все эти автомобили, чтоб им пусто было!"

Поднимаясь по больничной лестнице на второй этаж, он испытывал одновременно и радость, и огромное удовлетворение: радость, так как ему приятно было оказать внимание одинокому молодому человеку, который находился вдали от родных и друзей; удовлетворение же от того, что не молодой человек сорока пяти лет пришел навестить восьмидесятишестилетнего старца, а наоборот.

Оба чувства слились в торжествующей улыбке, с которой он, открыв дверь, вошел в палату больного и весело загудел: