- Сейчас я позвоню. Кто ваш доктор?

- Они сказали - Майлз погиб?!

- Лежите тихо... Кто-нибудь из слуг еще не спит?

- Обнимите меня, я боюсь!

Он обнял ее за плечи.

- Скажите мне фамилию вашего доктора, - твердо повторил он. - Может быть, это ошибка, но надо, чтобы кто-то был здесь.

- Мой доктор... О боже, неужели Майлз погиб?!

Джоэл кинулся наверх и стал рыться в незнакомых аптечках в поисках нашатырного спирта. Когда он вернулся, Стелла рыдала.

- Нет, нет, он жив! Я знаю, он жив! Он это все придумал. Он нарочно мучит меня. Он жив, я знаю. Я чувствую, что он жив.

- Кому из ваших близких друзей позвонить, Стелла? Вам нельзя оставаться одной.

- Нет! Нет! Я не хочу никого видеть. Останьтесь вы со мной. У меня нет друзей. - Она встала, слезы заливали ее лицо. - Майлз - мой единственный друг. Он не умер, он не может умереть! Я поеду туда, я должна сама все увидеть. Узнайте, когда поезд. И вы поедете со мной.

- Но сейчас ночь, ничего нельзя сделать. Скажите мне, кому из ваших подруг я могу позвонить: Лоис? Джоун? Кармеле? Кому?

Стелла подняла на него невидящие глаза.

- Моей лучшей подругой была Ева Гобел, - сказала она.

Джоэл вспомнил, как они с Майлзом говорили на студии два дня назад, увидел перед собой его отчаянное, печальное лицо. В страшном безмолвии смерти все стало на свои места. Он был единственным режиссером-американцем, соединившим в себе совесть художника с незаурядным характером. Зажатый в тисках киномашины, он расплачивался своим душевным здоровьем за то, что не шел на компромиссы, не сумел выработать в себе трезвый цинизм, не смог найти себе убежище, а если оно у него и было, то жалкое и ненадежное.

У парадной, двери что-то стукнуло, потом она отворилась. В холле послышались шаги.

- Майлз! - пронзительно крикнула Стелла. - Это ты, Майлз? Это Майлз, Майлз!

На пороге появился рассыльный с телеграфа.