Она говорила на чистом французском языке. Меня это удивило.

Я спросил:

- Вы не корсиканка? Она ответила:

- Нет, мы с материка. Но мы живем здесь уже пятьдесят лет.

Тоскливое и тревожное чувство охватило меня: пятьдесят лет прожить в этой мрачной дыре, так далеко от городов, от людей! Вошел старик пастух, и все уселись за стол и стали есть густую похлебку из картошки, сала и капусты - из этого блюда состоял весь ужин.

Когда кончилась краткая трапеза, я вышел посидеть у порога; я глядел на угрюмый ландшафт, и сердце мое сжималось от печали, томилось той тоской, что охватывает путешественников в иные грустные вечера, в иных безотрадных местах. Кажется, все близится к концу - и собственная жизнь и жизнь вселенной. Внезапно начинаешь постигать ужасающую горечь бытия, разобщенность всех людей, ничтожество всего земного и непроглядное одиночество сердца, которое убаюкивает и обманывает себя неустанно до самой смерти.

Старуха вышла ко мне и, подстрекаемая любопытством, которое таится даже в глубине безропотно смирившихся душ, спросила:

- Вы, значит, из Франции?

- Да, я путешествую удовольствия ради.

- Вы не из Парижа ли?

- Нет, я из Нанси.

- Вы из Нанси?

Мне показалось, что ее охватило глубокое волнение. Каким образом я заметил или вернее почувствовал это - не знаю.

Она медленно повторила:

- Вы из Нанси?

На пороге показался ее муж, безучастный к окружающему, как и все глухие. Она молвила:

- Ничего! Он не слышит.

Потом, спустя несколько мгновений, продолжала:

- Значит, в Нанси у вас есть знакомые?

- Как же, я знаю почти весь город.

- А семью Сент-Аллез знаете?

- Еще бы, прекрасно знаю; это были друзья моего отца.

- Как ваша фамилия?

Я назвал себя. Она пристально посмотрела на меня, потом проговорила тихим голосом, как говорят, вспоминая о чем-нибудь.