Но скажу, чтобы Рассад Боссе не страдал застенчивостью - самоуверенность, право, не в натуре поэтов, - но она как-то рассасывалась в складках его старой дохи, к которой, полагаю, из всех его вещей Йитс питал особую антипатию. В глазах Йитса Рассел был человеком толпы. Йитс любил полутьму, Рассел - яркий свет, и все же Йитс видел несравненно зорче, чем Рассел, и, если вы имели несчастье задеть Йитса, то могли не сомневаться - когда-нибудь в будущем он вам это припомнит.

Несмотря на слепоту, несмотря на застенчивость, мешавшие Йитсу обращаться к людям не иначе как по фамилии, он обладал чрезвычайной зоркостью и наблюдательностью. За какие-нибудь первые полчаса знакомства Рассел обрушивал на вас потоки пытливого внимания, расположения и сердечности, тем не менее я ни разу не почувствовал, чтобы его пылающие, добрые, честные глаза действительно видели меня, тогда как Йитс - почти слепой, всем недовольный, в дурном настроении - всегда поражал меня осведомленностью о моей жизни, работе и друзьях.

- Вы, я знаю, очень дружите со Стронгом, - сказал оп мне как-то много лет спустя. - А вот я его не переношу.

Меня взволновало не то, что он не переносит Стронга, а то, что помнит, с кем я дружу, и готов поспорить со мной об этом Стронге.

Другой раз он сказал:

- Ну вот, цензурный комитет не пропускает книгу такого-то - того самого, который украл ваш рассказ.

Я не знал, что у меня украли рассказ, тем более какой именно. Потом его так часто крали, что об этом даже писалось в газетах, но Йитс первым заметил плагиат.

Не могло быть даже вопроса о том, с кем - Расселом или Йитсом - легче завязать дружеские отношения.

В тот первый вечер Йитс вместе с леди Грегори устроил мне настоящий экзамен. Под конец леди Грегори попросила меня прочесть что-нибудь из современной ирландской поэзии, и я прочел стихотворение Гогарти в английском переводе Падди Брауна - переводе, который лучше подлинника.