Тайгой все шел, измаялся... Ох-хо-хххо!

- Откуда идешь, старик! Сам ты кто? - вдруг приняв начальственный тон, напустился Фетюкин на старика.

- Промысловые мы, охотишкой промышляем... Вот, заболел дядя Ерема и весь тут!

- Какой ты, шут, охотник: у тебя и ружья нет?!

- У ороченов осталось ружье-то. Две недели у них лежал, так и пришлось ружьишко им оставить.

- Да ты чего? - обратился к Фетюкину Коновалов, - пусть проспит ночь человек; нам какое дело, кто и откуда!

- Так-то так, да мало ли тут всякой швали шатается... Ты посмотри, что из него мошкары валит! Леший он из болота!

- И мошкаре жить-то надо, - смиренно ответил старик. - Всякая тварь от Бога, мил человек!

Старик водворился на нары. Коновалов разжег очаг и приготовил ужин, не забыв и старика пригласить покушать. Фетюкин уже успел забыть свои начальственный тон и вытащил бутылку водки.

- Хлопни, старче, кружечку; первое лекарство - как рукой снимет твою хворь!

К удивлению Коновалова старик выпил жестяную кружку не поморщившись, как воду, и принялся за еду с завидным аппетитом. С тех пор, как его пустили ночевать, он и кашлять стал мало...

Тут только Коновалов разглядел, что старик был настоящий таежлый волк, каких ему приходилось видеть только на Олекме и на Амурских приисках, когда Коновалов, тогда еще сын богатого золотопромышленника, приезжал на отцовские прииски.

Фетюкин, совсем уже пьяный, жаловался старику на несправедливость своего увольнения и щедро подливал ему водки.

- Лакай, старче, - все равно пропадать! Старик пил, прислушиваясь к разговорам и, видимо, что-то соображал. Вдруг он протянул руку к обрубку дерева под изголовьем Коновалова и хитро подмигнул:

- Липа, говоришь?

- Липа.

- Лоток мастеришь: стало быть, в город к аршинникам не поедешь?

Коновалов помолчал.

- То-то, знаю, - продолжал старик, - по отцовской крови на золотишко тянет! Ведь ты же - Коновалов!