Осмотрев воронку, постояв немного около убитой лошади, Мишка направился к трамвайной остановке.
— Это цветочки. Ягодки будут впереди, — зловеще сказал пожилой мужчина в больших роговых очках.
— Да. Лапы у немца длинные. Середину города из пушки достал. Теперь держи ухо востро. Теперь мы на фронте.
Мишка внимательно посмотрел на двух говоривших мужчин. Оба они были пожилые, хорошо одеты, с портфелями.
— По правилам — город не удержать, — сказал один. — Артиллерия бьет по центру, а если они решатся на штурм, от Ленинграда ничего не останется.
— Не так страшен черт, как его малюют. — Вы, видимо, имеете смутное представление о силе и технике немцев.
— Я-то имею представление. С четырнадцатого года по семнадцатый с немцами дрался. Пойду и теперь, если понадобится, а Ленинграда не отдадим.
— И я пойду, — вмешался Мишка.
— Правильно, парень.
— Ну, если мы еще и грудных младенцев в атаку пошлем…
Мишка хотел было отругнуться, но его перебил второй:
— Тихо, паренек! Ни к чему спорить. Человек от страха рассудок потерял и всякие глупости говорит. Пускай.
Подошел трамвай, и они разошлись в разные стороны. Мужчина в очках сел в первый вагон, а Мишка направился в последний. В вагоне говорили об обстреле, хмуро разглядывая из окна воронку от снаряда и выбитые стекла в домах.
Только теперь Мишке пришло в голову, что не следовало, пожалуй, оставлять этого человека в роговых очках, который говорил, что «по правилам — город не удержать». Кто его знает, что это за человек? Ведь всем было страшно, и, однако, никто со страха так не говорил. Мишка выругал сам себя. Но было уже поздно.