Моя мачеха сделала яичницу с помидорами своему ребёнку, а я ребёнком не была, меня она доброй вестью угостила: «Отец пошёл искать лошадь, ушёл на погибель свою. Уж хоть бы твой брат явился поскорее, пошёл бы отца домой привёл, отца твоего убить хотят». Мой брат тогда был в Манаце, учеником у плотника был. Конечно, мой брат вернётся не усталый до смерти, не голодный, как вол, и призрак горящей кошки не коснётся его, ведь он непонимающий. «Придёт, отправлю отца искать». Но есть на небе бог — и её понятливый ребёнок скорчил рожу, и его вырвало. Бог кинул в его яичницу червяка, потому что увидел, какое мачеха делает различие между падчерицей и своим жёлтым заморышем. Мой брат вернулся и, как мокрый куль извести, тяжело осел. Глаза от усталости слипаются. «Ты чего плачешь, ахчи?» А я плачу оттого, что стою босыми ногами на холодной земле, оттого, что мой сводный брат пугливый и жёлтый, оттого, что мой злой отец мечется бог знает где в этой ночи, и оттого, что мой родной брат ест эту яичницу, моя мачеха поставила её перед ним, моя мачеха яд перед ним поставила, а наш сводный брат глаза вытаращил и его вот-вот опять вырвет. Но в желудке у него пусто и нечем рвать, одно трепещущее сердечко да испуганные глаза… А ведь рядом со мной в этой страшной ночи, ведь рядом сидит тяжёлый, как из глины, мой верный брат — чего же я плачу? На улице смертная дрожь меня пробрала, но там я была одна и даже вскрикнуть не смела, а теперь мой брат сидит рядом и я могу дать волю слёзам, вот почему я плачу.

И вдруг моя мачеха как ударит по коленям, как хлопнет и сникла вся: «Кровь, кровь, кровь». Да ещё на своём дарпасовском наречии: «Крав, крав, крав». «Кровь, кровь, кровь», — и сникла вся. Как подстреленная птица, неслышно разевает рот, но я слышу отчётливо: «Ишхана убили, убили Ишхана».