«Давай, давай, давай!» И так, не разгибаясь, пошёл к нему мой отец.

«Хорошенькое место приискал, молодец Асо, бей же, бей, так и так твою мать, бей!»

Асо встал во весь рост, и ружьё у него в руках так и прыгает.

«Бей, бей, не бойся, бей давай!»

«Так и так того, кто тебя послал, кто на тебя понадеялся, говорят тебе, бей!.. Бей, Асо-джан!»

Он взялся за дуло и так за дуло и вывел его из-за хачкаров и прикладом, как дубинкой, ударил, свалил этого верзилу, вдвое выше его ростом, и прикладом — ногой, прикладом — ногой, прикладом — ногой, а заодно и бранью, бранью, бранью… и матом. «Что, Ишхан умер уже? Совсем, что ли, нет Ишхана?» — и матом, и матом, и к селу. Дарпасовке он кинул сквозь зубы: «Поди скажи им, пусть придут, падаль свою заберут домой, а то сдохнет здесь, жалко, Ванкер без шута останется».

Я этого не слышала. Я стояла возле волов перед телегой, этот бедняга Асканаз мычал, как больная скотина, Ишхан под колёса камень подложил, волы сдвинули его, и нет больше камня под колёсами, сейчас телега покатится и волов задавит, и меня вместе с моей чёрной судьбой. А я оцепенела, замерла перед волами. А по ущелью из города, эх, с вольным свистом своим шёл поезд в город Москву, и моё сердце говорило мне, что Арзуманову нет никакого дела до Ишхана и этого несчастного Асо не он подослал. И моё сердце говорило мне: хоть бы Арзуманов увёз меня к своей доброй жене в город Москву, чтобы я не торчала сейчас перед этой телегой. Потом уже, когда я жила своим домом и моя мачеха видела, что я не зарюсь и не надеюсь на их припрятанное золото, тогда-то она мне всё и рассказала. В тот день мой отец покрутился-покрутился в доме и заснул. Мачеха рассказывает:

«На минутку только и сомкнул глаза».

Рассказывает:

«Сказал: «Нашли кому ружьё доверить — он одной рукой за штаны держится, чтобы не упали, другой…» — и на минуточку закрыл глаза».