- Это что такое? - улыбнулся Никольсон. - Ну-ка еще раз.

- Это два японских стихотворения. В них нет особых эмоций, - сказал Тедди.

Тут он сел прямо, склонил голову набок и похлопал ладошкой по правому уху.

- А меня в ухе вода, - пояснил он, - после вчерашнего урока плавания.

Он еще слегка похлопал себя по уху, а затем откинулся на спинку и положил локти на ручки шезлонга. Шезлонг

был, конечно, нормальных размеров, рассчитанный на взрослого человека, и Тедди в нем просто тонул, но вместе с тем он чувствовал себя в нем совершенно свободно, даже уютно.

- Видать, вы здорово озадачили этих снобов из Бостона, - сказал Никольсон, глядя на него. - После той маленькой стычки. С этими вашими лейдеккеровскими обследователями, насколько я мог понять. Помнится, я говорил вам, что у меня с Элом Бабкоком вышел долгий разговор в конце июня. Кстати сказать, в тот самый вечер, когда я прослушал вашу магнитофонную запись. - Да. Вы мне говорили.

- Я так понял, они были здорово озадачены, - не отставал Никольсон. - Из слов Эла я понял, что в вашей тесной мужской компании состоялся тогда поздно вечером небольшой похоронный разговорчик-в тот самый вечер,. если я не ошибаюсь, когда вы записывались. Он затянулся.

- Насколько я понимаю, вы сделали кое-какие предсказания, которые весьма взволновали всю честную компанию. Я не ошибся?

- Не понимаю, - сказал Тедди, - отчего считается, что надо непременно испытывать какие-то эмоции. Мои родители убеждены, что ты не человек, если не находишь вещи очень грустными, или очень неприятными, или очень... несправедливыми, что ли. Отец волнуется, даже когда читает газету. Он считает, что я бесчувственный. Никольсон стряхнул в сторону пепел. - Я так понимаю, сами вы не подвержены эмоциям? - спросил он.

Тедди задумался, прежде чем ответить. - Если и подвержен, то, во всяком случае, не помню, чтобы я давал им выход, - сказал он.