Мучительно дыша, Павел потянул врача за полу халата:

— Очень важное дело, доктор. Мне надо о нем доложить…

Военврач промыл открытые раны, наложил повязки, сделал еще один укол. Потом, отводя глаза, сказал:

— Если к утру обойдется, эвакуируем… Но советую доклад для командования продиктовать санитарке…

— Хорошо, зовите санитарку.

В палатку бурей ворвался Самвелян, сразу заполнив пространство своей могучей фигурой. Он и сказал, что самоходка, или, как ее принято называть у немцев, штурмовое орудие, перебила почти всех членов экипажа Борового. Самого Федю едва спасли разведчики, он лежит в соседней палатке, только без памяти, отвоевался, видать, парень…

— Мне в Москву надо. Помоги!

На другой день прилетел санитарный У-2. Из опасения встретиться с «мессерами» пилот летел на бреющем, садился на полевых аэродромах для дозаправки и только к вечеру добрался до Центрального аэродрома в Москве.

Не успели Павла поместить в палату, как к нему приехал профессор Ростовский. Малиновые ромбы произвели на главного врача впечатление. Для тяжелораненого нашлась маленькая, но отдельная палата. Ему сделали обезболивающий укол, натерли виски нашатырным спиртом. Голова наконец-то прояснилась.

— Теперь рассказывайте, — попросил Георгий Иосифович, когда все вышли, и комбриг сел на стул рядом с кроватью.

Павел как бы вновь очутился в душном полумраке танка. Он увидел искрящуюся желто-красную струю, похожую на витой пеньковый канат, колючие звездочки расплавленного металла…

Профессор слушал, время от времени протирая пенсне. Когда Павел умолк, он спросил:

— Значит, струя вращалась?

— Будто ввинчивалась штопором.

— Ну что ж, выздоравливайте. Потом вместе поломаем голову над этой штукой…

Врачи в госпитале обнаружили то, чего не рассмотрел военврач в полевом санбате. В позвоночнике, в сантиметре от центрального нерва, засел осколок. Он напомнил о себе свирепой режущей болью в спине. Она стала настолько невыносимой, что Павла положили на операционный стол.