Из березняка показалась пятнистая «эмка», промчалась проселком, огибая поле, на котором уже золотилась рожь. Из кабины вышел невысокий капитан в танковом шлеме, небрежно кинул руку к виску:
— Замкомбата Боровой. Прошу!
Шофер незамедлительно погнал обратно к перелеску. Как только «эмка» выскочила из березняка на пригорок, впереди открылись холмистые поля с рыжими изломами оврагов.
— Во-о-он наши коробочки-могилки, — показал Боровой рукой.
На склоне холма чернели остовы сгоревших танков. Они замерли впритык друг к другу, словно наткнулись на одну и ту же преграду.
— Вижу три танка, где же четвертый?
— Уполз четвертый. Водитель, паразит, выжил, а командира, стрелка и заряжающего привез мертвыми.
— Его что, в расход пустили?
— А то! — восклицанием, видно означавшим «само собой разумеется», ответил Боровой. — Приказ 227 — с ним не шутят. Впрочем, — он взглянул на часы, — может, еще и не расстреляли, только повели…
— Значит, водитель жив?! Слушай, друг! — Клевцов вцепился в рукав Борового. — Это же единственный, кто видел, как горели танки!
— Его допрашивали и мы, и особисты, и прокурор… Одно долдонит: «Виноват, дал тягу». А ведь это в бою!
— Да при чем тут прокурор?! — воскликнул Павел. — Я должен знать!
Властное «я» поколебало Борового. Не давая ни секунды на раздумье, Клевцов закричал:
— Гони туда, куда его повели! Во всю мочь гони! Тебя как зовут? — перейдя на «ты», спросил Клевцов замкомбата.
— Федя, а что? — Боровой озадаченно уставился на приезжего.
— Вот что, Федя… С этим механиком я обязательно должен поговорить. Обязательно, понял, Федя?
— А то, — слабо шевельнул губами Боровой.
— Меня оставишь там на месте, а сам гони в штаб, передай мою просьбу слово в слово. От него, единственного свидетеля, в данный момент, может быть, зависит не только моя или твоя голова…