замечательные вещи, мой друг... Мы оба были очень взволнованы; мы обнялись, плача. Напрасно я уговаривал ее пойти спать -- при том, что она так быстро устает, она и слышать ни о чем не хотела и как доказательство самой большой дружбы умоляла позволить ей остаться и работать рядом со мной; мне пришлось согласиться, но ведь она устает. И теперь так каждый вечер. Мы засиживаемся дольше обычного -бессмысленно сначала идти спать, раз уж мы не прячемся друг от друга.

-- Но это чрезвычайно трогательно, все, что вы мне рассказываете! -вскричал я -- и я подумал: нет, никогда я не смогу с ним говорить о "Топях", напротив, -- и я прошептал: "Дорогой Ришар! поймите, что я очень хорошо понимаю ваши огорчения -- вы действительно очень несчастны".

-- Нет, мой друг, -- отвечал он мне, -- я не несчастен. Мне дано не так уж много, но для моего счастья не так уж много и надо; неужели вы думаете, что своей историей я хотел разжалобить вас? Любовь и уважение друг к другу -- вот что испытываем мы с Урсулой, работая по вечерам... Я ни на что не променял бы эту радость...

Мы довольно долго молчали; я спросил:

-- А дети?

-- Бедные дети! -- сказал он. -- Вот единственное, что причиняет мне боль: им бы надо на воздух, на солнце; вместо этого они чахнут в этих клетушках. Мне-то все равно; я уже стар; я ко всем этим вещам привык -- но мои дети лишены радости, и от этого я страдаю.

-- Это правда, -- ответил я, -- что у вас немного затхлый воздух; но стоит распахнуть окна, как с улицы влетают всякие запахи... И потом, есть же Люксембургский сад... Это даже сюжет для... -- Но тут же подумал: "Нет, я решительно не в силах говорить с ним о "Топях" -- и, не закончив своей реплики, я сделал вид, что погрузился в глубокое размышление.

Когда по истечении нескольких минут я принялся расспрашивать о его бабушке, Ришар сделал знак, что мы прибыли на место.