Зато все неправдоподобное, все то, во что не поверят ни в одном кафе, - этого хоть пруд пруди. Вот, к примеру, в субботу, часа в четыре пополудни, по краю деревянного настила возле площадки, где строят новый вокзал, бежала, пятясь, маленькая женщина в голубом и смеялась, махая платком. В это же самое время за угол этой улицы, насвистывая, сворачивал негр в плаще кремового цвета и зеленой шляпе. Женщина, все так же пятясь, налетела на него под фонарем, который подвешен к дощатому забору и который зажигают по вечерам. Таким образом здесь оказались сразу: резко пахнущий сырым деревом забор, фонарь, славная белокурая малютка в голубом в объятьях негра под пламенеющим небом. Будь нас четверо или пятеро, мы, наверно, отметили бы это столкновение, эти нежные краски, красивое голубое пальто, похожее на пуховую перинку, светлый плащ, красные стекла фонаря, мы посмеялись бы над растерянным выражением двух детских лиц.

Но одинокого человека редко тянет засмеяться - группа приобрела для меня на миг острый, даже свирепый, хотя и чистый смысл. Потом она распалась, остался только фонарь, забор и небо - это тоже было все еще довольно красиво. Час спустя зажгли фонарь, поднялся ветер, небо почернело - и все исчезло.

Все это не ново; я никогда не чурался этих безобидных ощущений - наоборот. Чтобы к ним приобщиться, довольно почувствовать себя хоть капельку одиноким ровно настолько, чтобы на некоторое время освободиться от правдоподобия. Но я всегда оставался среди людей, на поверхности одиночества, в твердой решимости при малейшей тревоге укрыться среди себе подобных - по сути дела, до сих пор я был просто любителем.

А теперь меня повсюду окружают вещи - к примеру, вот эта пивная кружка на столе. Когда я ее вижу, мне хочется крикнуть: "Чур, не играю". Мне совершенно ясно, что я зашел слишком далеко.