Революционный дух очень удобен тем, что он освобождает человека от всяческих сомнений и колебаний. Мне его навязчивый, безграничный оптимизм отвратителен из-за той угрозы фанатизма и нетерпимости, которая в нем до времени скрывается. Разумеется, опасения эти могут вызвать улыбку. Ничего не поделаешь: философ из меня немногим лучше, чем эстет. Любая претензия на высшую справедливость пробуждает во мне то презрение и негодование, от которых философский ум должен быть свободен... Боюсь, что в полемическом задоре я то и дело сбиваюсь с мысли. Что ж, я никогда в полной мере не владел искусством полемики, тем самым искусством, которое, насколько я могу судить, считается сейчас утраченным. В молодые годы, когда формируются наши привычки и характер, полемизировать мне было особенно не с кем. Те же разговоры, которые приходилось вести, полемикой назвать трудно. Нет, этим искусством я не владею. И все же мое сбивчивое предисловие имеет некоторое отношение к воспоминаниям, которые оно предваряет. Их ведь тоже не раз обвиняли в сбивчивости, в пренебрежении к хронологии (что само по себе - преступление), в нетрадиционной форме (что совершенно непростительно). Мне с раздражением говорилось, что читателю не понравится неформальный характер моих воспоминаний . "Поймите, - пытался вяло протестовать я, - не начинать же мне с сакраментальных слов: "Я родился тогда-то и там-то"! Удаленность моего места рождения лишила бы это заявление всякого смысла. Со мной не происходило увлекательных приключений, которые могли бы печататься seriatim. Я не встречался со знаменитостями, в адрес которых мог бы отпустить несколько глубокомысленных замечаний, не был участником исторических событий, не был замешан в скандалах. Моя книга это нечто вроде психологического документа, не более того, причем без всяких обобщений с моей стороны". Критик мой, однако, был неумолим. "Ваши слова, - сказал он, - могут служить доказательством того, что не надо было вообще браться за перо, а вовсе не апологией того, что уже написано".