По тону и по манере говорившего видно было, что он не лжет, и рассказ его произвел большое впечатление на присутствующих.

-- А где теперь ваш брат, вы знаете? -- спросил судья.

-- Нет, не знаю. Я его и в глаза не видал после того, как захлопнул за собой дверь.

-- Это и я могу засвидетельствовать, -- сказал констебль. -- Потому что тут уж мы стали им поперек дороги.

-- А где ваш брат мог бы скрыться? Чем он занимается?

-- Он часовщик, сэр.

-- А сказал, что колесник. Ишь мошенник! -- вставил констебль.

-- В часах-то ведь тоже есть колесики, -- заметил Феннел, -- он, видно, про них думал. Мне и то показалось, что руки у него больно белы для колесника.

-- Во всяком случае, я не вижу оснований задерживать этого беднягу, -- сказал судья. -- Совершенно ясно, что нам нужен не он.

И третьего незнакомца тотчас же отпустили, но он не стал от этого веселей, ибо не во власти судьи или констебля было рассеять терзавшую его тревогу, так как она касалась не его самого, а другого человека, чья жизнь была ему дороже, чем его собственная. Когда брат осужденного ушел наконец своей дорогой, выяснилось, что время уж очень позднее, продолжать поиски ночью казалось бессмысленным, и решено было отложить их до утра.

Наутро подняли на ноги всю округу, и поиски возобновились еще с большим рвением, по крайней мере, по внешности. Но все находили кару слишком жестокой и не соответствующей поступку, и многие из местных жителей втайне сочувствовали беглецу. Кроме того, изумительное самообладание и смелость, выказанные им при таких необычайных обстоятельствах на вечеринке у пастуха, когда он чокался и бражничал с самим палачом, вызывали всеобщее восхищение.