Но вот в 1897 году эту пьесу поставил в Нью-Йорке Ричард Мэнсфилд с таким успехом, который доказывает, что либо моя мелодрама была построена на очень солидной старой основе, либо американская публика сплошь состоит из гениев. И тут критики, хотя каждый из них по-своему оценил достоинства моей пьесы, единодушно признали ее новаторской - оригинальной, как они определили, на грани дерзкой эксцентричности.

На самом деле все это чепуха, если говорить об эпизодах, сюжете, композиции и обычных профессиональных и технических особенностях пьесы. Истина в том, что я во всем этом как драматург очень старомоден. Когда последний сборник моих пьес вызвал массу аналогичных разговоров - и враждебных и дружественных, - Роберт Бьюкенен, драматург, знающий в области истории столько же, сколько знаю я, и помнящий все, что помню я, указал, что мои сценические трюки, которые молодое поколение зрителей принимает как нечто неожиданное, уже давным-давно доставили успех фарсу "Холодна, как лед" и многим другим ныне забытым фарсам и комедиям школы Байрона - Робертсона, главной фигурой в которых был невозмутимо бесстыдный комик. Позднее реакция в пользу безмозглой сентиментальности вытеснила его со сцены. Примерно так бывает всегда: то, что ново для молодых, всего лишь возрожденная мода предпредпоследнего поколения.

Однако сценические приемы "Ученика дьявола" не являются, в отличие от некоторых в пьесе "Оружие и человек", забытыми трюками шестидесятых годов. Они - затасканные приемы нашего времени. Да, но почему же их не узнали? Отчасти, конечно, из-за того, что я много трубил в трубу и ораторствовал. Критики пали жертвой долгих гипнотических внушений, с помощью которых журналист Джи-Би-Эс создавал необычную репутацию Бернарду Шоу-драматургу.

В Англии, как и везде, действительно оригинальное произведение получает стихийное признание первоначально среди небольшой горстки людей. Оно распространяется крайне медленно: недаром сделалось расхожим мнение, что гений, просящий хлеба, получит камень, и то после смерти его владельца.