Но даже в том случае, когда наши желания исполняются, это происходит не совсем так, как мы мечтали. Во-первых, Этельберта даже не заметила моей раздражительности. Пришлось самому указать ей на это. Я сказал:
- Прости меня. Сегодня я себя как-то странно чувствую.
- Разве? Я ничего не заметила. Что с тобой?
- Сам не знаю. В последние недели я чувствую, как на меня наваливается какая-то тяжесть.
- А, это вино! - спокойно заметила Этельберта. - Ты ведь знаешь, что крепкие напитки тебе противопоказаны, а у Гарриса всякий раз пьешь.
- Нет, не вино! Это что-то более серьезное, более духовное, - отвечал я.
- Ну, так ты опять читал рецензии, - заметила она более сочувственно. Почему ты не слушаешь меня и сразу не бросаешь их в печку?
- И вовсе не рецензии! - отвечал я. - За последнее время мне попались две-три отличные!
- Так в чем же дело? Какая-нибудь причина должна быть.
- Нет никакой причины. В том-то и дело, что я могу назвать это чувство только безотчетным беспокойством, которое охватило все мое существо.
Этельберта поглядела на меня несколько странно, но ничего не сказала. Я продолжал:
- Эта давящая монотонность жизни, эти дни невозмутимого блаженства они гнетут меня!
- Я бы не стала на это сетовать, - заметила Этельберта. - Могут настать и иные дни, которые будут нам нравиться куда как меньше.
- Не знаю, - отвечал я. - По-моему, при постоянной радости даже боль приятное разнообразие. Для меня лично вечное блаженство без всякого диссонанса кончилось бы сумасшествием. Вполне признаю, я человек странный; бывают минуты, когда я сам себя не понимаю и ненавижу.
Очень часто монолог в таком роде - с намеками на тайные, глубокие страдания - трогал Этельберту; но в этот вечер она была удивительно хладнокровна; относительно вечного блаженства она заметила, что незачем забегать вперед навстречу горестям, которых, может быть, никогда не будет; по поводу моего признания насчет странности характера она философски посоветовала примириться с подобным фактом, говору, что это не мое дело, если окружающие согласны выносить мое присутствие. А насчет однообразия жизни согласилась вполне: