Юноша стоял перед старым жрецом, сверкая глазами.

— Отвечай же, мудрый! Разве я не имею права любить ту, которую избрала моя душа?

— Ты — любить?! — ответил глухим голосом Оунис. — Нет! Ты должен ненавидеть ее, а не любить! Ты должен обречь ее и всех близких ее на гибель, на смерть!

— За что?

— Кровь между тобой и ею! Кровь между родом твоим и ее родом, до последнего человека! Слышишь? До последнего! Юные и дряхлые, мужи и жены, и только что родившийся ребенок, льнувший к груди матери, и готовый сойти в могилу дряхлый старец… Все, все! До последнего человека! Гибель им! Или… или — гибель Египту! Рабство великого народа у презренных варваров. Разрушение городов и сел. Пламя пожаров. Пустыня там, где теперь стоит царственный Мемфис!

— Но почему…

— Молчи! Я слушал твой детский бред, теперь слушай, что скажет тебе тот, кто вырастил тебя, как своего ребенка, кто закалил твое тело и возвысил твою душу, посвятив тебя во все таинства скрытых от простых смертных священных наук! Слушай того, кто сберег твою жизнь, того, кто поведет тебя к трону потомков Ра, Осириса и Хора и кто возложит на твою юную голову венец фараонов!

Голос старого жреца звучал резко и повелительно, был полон гневных, металлических ноток. Подавленный Меренра побледнел и невольно закрыл лицо руками, словно защищаясь от грозящего обрушиться на него удара.

— Я готов… Я слушаю тебя, мудрый! — сказал юноша трепетным, робким, покорным голосом.

— Ты — сын великого Тети, «Грозы врагов». Ему, твоему отцу, обязан Египет своей независимостью, своим блеском. Это он сделал Мемфис тем великим городом, каких нет больше в мире. Это он воздвиг на границе пустыни величайшие пирамиды, которые, быть может, переживут тысячелетия и будут существовать тогда, когда исчезнет с лица земли последний ее сын.