Бредет по той же улице шарманщик, привезший свой инструмент из певучей Италии. Несется вагон электрического трамвая, путая резко звучащими звонками огромного верблюда из Сахары. Звенит золото на столах интернационального игорного притона, где убивают время и душу новые поселенцы Египта, где бей проигрывает мальтийцу только что выколоченную с безропотного труженика-феллаха аренду за политую крестьянским потом землю убогой феллашской деревеньки. Блестят огни роскошного многоэтажного отеля, куда европейские доктора посылают легочных больных.

Маршируют по гладко вымощенным, частью асфальтированным улицам батальоны египетских пехотинцев. Слышен топот копыт куда-то несущейся конницы. Гудит мостовая под колесами батареи изящных, как игрушка, полевых пушек.

Бурным потоком бьется жизнь у колонн полуразрушенных древних храмов, бесконечно давно покинутых жрецами. Плещется она своими пестрыми и часто мутными волнами у тысячелетия и тысячелетия хранящих тайны царственных могил — древних пирамид, полузанесенных песками пустыни. Льются струи этой новой жизни перед лицом с загадочной, холодной и скорбной усмешкой глядящего на все это гиганта сфинкса, того, чьи очи видели и нашествие персов, и когорты римлян, и орды османов, и полки Наполеона.

Что значит эта странная, эта полная мистицизма улыбка сфинкса? О чем думает сфинкс, которого мы привыкли считать символом загадки и тайны?

Грезится ли ему иная, столь же шумная, столь же пестрая жизнь, та, поток которой давно иссяк, волны исчезли, шум и гул рассеялись эхом в пространстве?

Города, обнесенные колоссальной толщины стенами. Полки войск фараонов, проходящие мерным шагом по улицам, запруженным народом. Гром труб и барабанов, звон струн систра