— Надо идти домой! — прошептал он грустно. — Надо, надо! Оунис будет беспокоиться обо мне. Пожалуй, он уже и теперь бродит по перелеску, ища меня.

Бросив еще один прощальный взгляд на могучий поток, юноша повернулся и сделал два или три шага, потом остановился: его орлиный взор заметил, что среди стеблей негустой травы у подножия пальмы, стоявшей чуть в стороне, что-то сверкнуло, словно слабая искорка огонька.

Молнией бросился он туда и дрожащей рукой схватил блестевший предмет; при этом с уст его сорвался приглушенный крик удивления, граничившего с испугом. Когда он выпрямился, в его руке лежало странной формы ювелирное украшение, изображавшее вычеканенную из золота и расцвеченную великолепной яркой эмалью кобру, словно приготовившуюся к нападению на врага.

— Символ права на жизнь и смерть. Урей! — воскликнул юноша. Его взволнованное лицо посетила легкой тенью бледность, потом это лицо порозовело, а глаза, словно завороженные, все созерцали урей, и руки чуть-чуть дрожали.

— Да, урей, вне всяких сомнений, золотой урей — украшение, носить которое имеют право лишь члены семьи фараона, да сам владыка Египта, фараон! Сколько, о, сколько раз Оунис учил меня узнавать это мистическое изображение, украшающее высеченные из камня статуи почивших царей Египта и их гробницы в подземельях Некрополя! Я не могу ошибиться! Но если это урей, то… То кто же та, которая потеряла его здесь? Та, которую я спас на этом берегу от хищного крокодила, готовившегося растерзать молодую девушку?

Он провел рукой по глазам, словно стараясь отогнать застилавший их туман. На прекрасном высоком лбу проступили капельки холодного пота.

— Я помню, я помню! — бормотал он глухим взволнованным голосом. — Я видел это украшение: оно блестело на челе девушки, полускрытое ее волосами, когда я извлек ее из воды и вынес на берег.