Они идут уже более суток. Делают малые передышки, чтобы больше пройти. Дождь и тайфун не стихают, идут насквозь промокшие, заледеневшие. И наконец у Ирины начинается переохлаждение. А что это такое, хорошо известно, чуть замешкаешь — неминуемая гибель.
Остановились. Алёхин снимает с неё рюкзак, а она уже еле держится на ногах. Необходимо хоть какое-то укрытие, чтоб уложить её и отогреть. Он отыскивает лощину, натягивает тент, разводит костёр. А ей всё хуже. Она почти теряет сознание. Он начинает растирать Ирине руки, ноги, тормошит её.
— Милая, очнись! Ну, не надо, не надо. Ты такая сильная!
И когда сознание возвращается к Ирине, она слышит, как он, растирая её и тормоша что есть силы, бормочет:
— Милая, вот видишь, видишь, всё пройдёт, всё будет хорошо. Зато, какие пробы мы с тобой отобрали. Теперь у нас есть всё для твоей докторской.
— Всё пройдёт. Сумасшедший. Мне-то она на что…
— Дура, ты же — учёный!
Алёхин укладывает Ирину в промокший спальный мешок. Он пуховый, и потому в нём всё же теплее. Он вливает ей в рот горячий кофе, и постепенно она начинает отогреваться. Ей становится спокойно, удивительно легко, так, словно она медленно куда-то уплывает. А он сидит над ней на корточках и продолжает, растирать её всю, поверх мешка. Потом опять начинает растирать ей нос, щёки, которые уже горят. Она отстраняется, и тогда он, не отрывая рук от её лица, начинает гладить его нежно, нежно, чуть касаясь пальцами. И постепенно Ирина начинает ощущать, что так осторожно, так нежно, незнакомо нежно, гладя её, он будто хочет что-то нащупать на её лице, отыскать.