Для иллюстрации данного положения позволю себе опереться на авторитет трех светил, а именно - С. Т. Колриджа, Аристотеля и мистера Хаушипа, хирурга. Начнем с первого из них. Однажды вечером, много лет тому назад, мы с ним пили чай на Бернерс-стрит[7] (кстати сказать, для столь короткой улицы она породила удивительно много гениев). Собралась целая компания: ублажая бренную плоть чаем с гренками, мы жадно внимали аттическому красноречию С.Т.К.[8], пустившегося в пространные рассуждения о Плотине[9]. Вдруг раздался возглас: "Пожар! Пожар!" - и все мы, наставник и ученики, Платон[10] и [*окружавшие Платона (др.-греч.)], поспешно высыпали наружу в предвкушении захватывающего зрелища. Пожар случился на Оксфорд-стрит, в доме фортепьянного мастера; судя по всему, огонь внушал немалые надежды - и я не без сожалений принудил себя покинуть компанию мистера Колриджа, прежде чем события успели разыграться по-настоящему. Неделю спустя, повстречав нашего Платона, я напомнил ему о недавнем происшествии и выразил нетерпеливое желание услышать о том, каким оказался финал этого многообещающего зрелища. "А! - проговорил мой собеседник. - Хуже некуда: мы все дружно плевались". Что ж, неужели кто-то способен предположить, будто мистер Колридж (невзирая на тучность, мешающую ему отличиться в деятельном подвижничестве, он все же бесспорно является добрым христианином), неужели, спрашиваю, достойнейший мистер Колридж может быть сочтен прирожденным поджигателем, способным желать зла бедняге фортепьянному мастеру, а равно и его изделиям (многие из них, несомненно, с дополнительными клавишами)? Напротив, мистер Колридж известен мне как человек, который охотно (тут я жизнь готов прозакладывать) принялся бы - в случае необходимости качать насос пожарной машины, хотя редкая дородность плохо приспособила его для столь сурового испытания его добродетели.