Затем в Париж прибыл высокий иностранный гость - кто, я уже не припомню. Офицеры его службы безопасности предъявили список лиц, которых они хотели бы удалить из столицы на время визита. Желая доказать им, что их списки далеко не полны, я демонстративно выслал наших шестерых друзей на Корсику снова. Мне даже не пришлось посылать за ними, они явились ко мне сами, когда у меня в кабинете сидел представитель иностранной контрразведки.

Та же история повторилась во время визита президента опять позабыл имя - одной балканской страны, затем - когда приехал Аденауэр. А потом в один прекрасный день они посетили меня безо всякой видимой причины. Я спросил, чему обязан удовольствием видеть их, - и это действительно было удовольствие, Плажо, уверяю вас. В них, как в хороших клоунах, сочеталось смешное и трогательное. Короче говоря, общение с ними было передышкой в утомительной веренице встреч с угрюмыми, неприятными, лишенными всякого обаяния людьми, с которыми мы изо дня в день имеем дело.

Они объяснили, глазом не моргнув, что во Францию собирается приехать шах персидский. Я рассмеялся: "Неужто и вы покушаетесь на бедного, беззащитного шаха? У него и так хватает неприятностей - легко ли качать горючее из-под земли, а тут еще вы"... Отвечал мне Звойнич. Он - их присяжный оратор. Лукавство, искрившееся в его глазах, было очевидным до умиления. "Ознакомьтесь с досье мадам Перлеско, - потребовал он, - и вы узнаете, что произошло в конце лета тысяча девятьсот двенадцатого года". Я последовал его совету и прочел, что она была арестована в Исфахане и выслана во Францию по просьбе персидского правительства за то, что постоянно и публично оскорбляла царствующую фамилию. "Персы, похоже, проявили ошеломляющую чувствительность", - заметил я. "Проницательность!.. Проницательность, - поправил меня Звойнич. - Они сразу распознали грозящую им опасность. В тех странах не принято совершать политическое убийство лично. Вместо этого следует распалить толпу, и она все сделает скопом".