Дождь, стекавший по стеклам фонарей, делал улицы темными, и пешеходы, склонив головы, поспешали домой или в пивную. Я же шагал следом за паном Рамбоусеком с высоко поднятой головой, как будто я сам был газовым фонарем. Я шел, предвкушая, что пан Рамбоусек опять наклонится и с его шляпы потечет и расплещется по земле ртуть. В один из таких вечеров я попросил пана Рамбоусека разрешить мне зажечь хотя бы один фонарь. Он подал мне бамбуковый шест, я подставил лицо дождю, на дне лампы тлел маленький огонек, но руки у меня тряслись так, что крючок на конце шеста дрожал, и я не мог нащупать задвижку в фонаре. Ужасно огорчившись, я вернул шест пану Рамбоусеку, который не глядя поднял его, дернул - и продолжал путь к следующему фонарю, а у меня по лицу струились слезы, смешанные с дождем, и в этот вечер я был несчастлив. Тем не менее я еще больше влюбился в газовые фонари. И когда я уже лежал в постели, мне вдруг пришло в голову, что еще прекраснее было бы наблюдать, как пан Рамбоусек ходит утром по городку и гасит эти самые фонари. Однако я всякий раз просыпался, когда уже рассвело.

И вот наконец я поднялся еще затемно, тихонько оделся и вышел в ночь. Когда я шагал по мосту, газовые фонари горели на фоне голубеющего неба, на котором мерцали дрожащие звезды. Редкие прохожие шли мимо меня кто с работы, кто на работу, несколько рыбаков с бамбуковыми удочками, отправляясь на рыбалку, спустились к реке. И не успел я перейти через мост, небо прояснилось, и я был рад, что видел, как прекрасно нежно-голубое небо на рассвете, озаряемое газовыми фонарями на опорах моста или на Мостецкой улице. Когда я достиг храмовой площади, небо прояснилось еще больше и дало светлую трещину на востоке, и розовое сияние залило церковь святого Илии, сложенную из красного кирпича; газовые фонари теперь светили только для самих себя, сине-розовый свет тянулся от реки и нисходил с небес на улицы и площади, и газовые фонари светили только для себя.