Как воет ветер, как стонут сосны над моей головой! Глыба снега свалилась в мой камин, и дрожь пробегает по моей спине, как будто сам дьявол ко мне явился. Облако пара с шипением поднимается над очагом и окутывает череп. Нечего и думать о том, чтобы лечь в кровать. Не стоит пытаться уснуть — я знаю, что мне будет сниться, череп привидится мне во сне и лицо, лицо женщины…»

Стил бросил перо, нервно рассмеялся и встал с кресла. Он пробормотал что-то вроде проклятия, смял исписанный лист и бросил его в камин, где пылали те самые бревна, о которых он только что писал.

— Черт побери, так не годится! — воскликнул он, по старой привычке обращаясь к себе вслух. — Так не годится, Филь Стил, говорю я тебе. Будь я проклят, если из этого что-нибудь получится. Надо перестать нервничать, сентиментальничать. Надо успокоиться. Фу ты, что за собачья ночь. Недостает еще тоски по родине.

Он обернулся к камину, в который свалилась вторая глыба снега.

— Надо было развести огонь в плите, а не в камине, — продолжал он, набивая трубку, — я, понимаешь ли, думал, что так будет веселее. Нет, ты только послушай!

Он стал расхаживать по хижине, замощенной торцами, выпуская чудовищные клубы дыма и засунув руки в карманы. Лицо у Филиппа Стила было открытое, жизнерадостное и веселое, но сегодня на нем отражалось все что угодно, кроме его обычного равнодушия. Это было сильное, тонкое лицо с квадратным подбородком и ясными, серо-стальными глазами.

Странный свет зажегся в этих глазах, когда они вновь остановились на белом черепе, освещенном огнем. Поглядевши на череп, Стил перевел взгляд на стол, сколоченный из досок. На столе стояла плоская жестянка, наполненная жиром карибу.

Скрученный из обрывков бумажной материи фитиль был на три четверти погружен в него. Самодельная лампа бросала слабый свет на два вскрытых и порядком засаленных письма. Накануне вечером их принес индеец из Нельсон-Хауза.