— Раз... два... три... четыре... пять... шесть плюс сегодня — семь... СЕДЬМОЕ НОЯБРЯ! — Пересчитывает снова. — СЕДЬМОЕ!

...За окном гул голосов. Так в праздник всегда гудит город. Ах как нехорошо! Они там, с флагами, все вместе, а она тут, одна. Надо дать знать, что и она с ними... Где ее пионерский галстук? Вот он, на груди.

Девочка пытается встать и — откуда только силы берутся! — встает. Сердце ликует: выздоровела! Подходит к окну и, приоткрыв форточку, выпускает на волю галстук. Как голубя, выпускает на волю галстук, прищемив кончик форточкой. Галстук трепещет на ветру и рвется прочь, трепещет и рвется, как у нее в груди сердце.

Что-то опять с ногами. Они слабеют, и девочка опускается на пол. Значит, не выздоровела. А праздник? Он пришел к ней в бреду. Пришел и ушел. Нет, не ушел. И никогда не уйдет. Он там, за окном, машет, назло врагам, ярким кумачиком...

...На Смоленской что ни дом, то огнем обожжен, то снарядом побит. Прохожих не густо. Больше русские. Идут, понурив головы, будто решая, своя земля под ногами или навек чужая: проклятые оккупанты!

Осень наследила лужами. Ветер гонит по улице одинокий лист. По улице идут двое: худой, понурый — отец. Тощий заморыш — сын.

— Папа!

Понурый безучастно смотрит на сына:

— Чего еще?

— Папа... Смотри... Праздник...

Понурый поднимает голову и вздрагивает. На каменном доме с деревянной надстройкой горит на солнце яркий кумачик.

На безлюдной Смоленской вдруг становится людно. Идут и идут прохожие. Возле каменного дома с деревянной надстройкой — короче шаг. Изумленный взгляд на алый кумачик и — мимо. Скорей мимо, чтобы тут же обратно, будто по делам, со страхом и надеждой в глазах: не погас ли кумачик?

Не погас. Горит. На Смоленской праздник!..