Не должны ли основные законы воображения быть противоположными (не обратными) законами логики?
Абсолютизация, придание универсального смысла, классификация индивидуального момента, индивидуальной ситуации и т. д. составляют существо всякого претворения в романтизм (см. "Мейстер" {2}, сказка).
Это в высшей степени понятно, почему к концу все претворяется в поэзию. Разве и мир к концу не претворяется в душевность?
Только индивидуум интересен, отсюда все классическое не индивидуально.
Поэзия растворяет чужое бытие в своем собственном.
В истинных поэмах нет другого единства, кроме единства душевного настроения.
Совершенная вещь говорит не только о себе, она говорит о целом мире, родственном ей. Над каждою совершенной вещью носится как бы покрывало вечной девы, и от легчайшего прикосновения оно превращается в магический туман, из которого для провидца возникает образ облачной колесницы. Не только самое античность созерцаем мы в античности. Она есть сразу и небо, и подзорная труба, и неподвижная звезда, - следовательно, подлинное откровение высочайшего мира.
Не слишком верьте тому, что античность и все совершенное созданы. В такой же мере они созданы, как условленный знак милого друга в ночи создает образ возлюбленной, как искра создается прикосновением к проводу или же как звезда создается движением в нашем глазу.
С каждой чертою свершения создание отделяется от мастера - на расстояние пространственно неизмеримое. С последнею чертою художник видит, что мнимое его создание оторвалось от него, между ними мысленная пропасть, через которую может перенестись только воображение, эта тень гиганта нашего самосознания. В ту самую минуту, когда оно всецело должно было стать собственным его достоянием, оно стало чем-то более значительным, нежели он сам, его создатель. Художник превратился в бессознательное орудие, в бессознательную принадлежность высшей силы.