Хаджи-Мурат поздоровался с вновь пришедшим и тотчас же, также не теряя лишних слов, коротко сказал: - Можешь свести моего мюрида к русским? - Можно, - быстро, весело заговорил Бата. - Все можно. Против меня ни один чеченец не сумеет пройти. А то другой пойдет, все пообещает, да ничего не сделает. А я могу. - Ладно, - сказал Хаджи-Мурат. - За труды получишь три, - сказал он, выставляя три пальца. Бата кивнул головой в знак того, что он понял, но прибавил, что ему дороги не деньги, а он из чести готов служить Хаджи-Мурату. Все в горах знают Хаджи-Мурата, как он русских свиней бил... - Хорошо, - сказал Хаджи-Мурат. - Веревка хороша длинная, а речь короткая. - Ну, молчать буду, - сказал Бата. [29] - Где Аргун заворачивает, против кручи, поляна в лесу, два стога стоят. Знаешь? - Знаю. - Там мои три конные меня ждут, - сказал Хаджи-Мурат. - Айя! - кивая головой, говорил Бата. - Спросишь Хан-Магому. Хан-Магома знает, что делать и что говорить. Его свести к русскому начальнику, к Воронцову, князю. Можешь? - Сведу. - Свести и назад привести. Можешь? - Можно. - Сведешь, вернешься в лес. И я там буду. - Все сделаю, - сказал Бата, поднялся и, приложив руки к груди, вышел. - Еще человека в Гехи послать надо, - сказал Хаджи-Мурат хозяину, когда Бата вышел. - В Гехах надо вот что, - начал было он, взявшись за один из хозырей черкески, но тотчас же опустил руку и замолчал, увидав входивших в саклю двух женщин. Одна была жена Садо, та самая немолодая, худая женщина, которая укладывала подушки. Другая была совсем молодая девочка в красных шароварах и зеленом бешмете, с закрывавшей всю грудь занавеской из серебряных монет. На конце ее не длинной, но толстой, жесткой черной косы, лежавшей между плеч худой спины, был привешен серебряный рубль; такие же черные, смородинные глаза, как у отца и брата, весело блестели в молодом, старавшемся быть строгим лице. Она не смотрела на гостей, но видно было, что чувствовала их присутствие.