«Раз так, пускай будет так, — уныло решил Глеб. — Пускай Лука делает теперь с ним что хочет. Хоть в колодец выбрасывает. Ему теперь все равно».

А Лука, казалось, и не замечал такого настроения Глеба.

Пришел из школы, потрогал Глебову голову и сказал:

— А она у тебя, Глеб, уже не горячая.

Не горячая! Полежал бы сам три дня, тогда бы узнал!

Лука хотел еще что-то сказать, но Глеб отвернулся и жалобно, как это умеют делать только больные, простонал.

Лука долго мерил комнату шагами, а потом остановился возле кровати и сказал:

-— Я тебя, Глеб, не понимаю: что ты за человек?

Глеб не ответил.

— Не понимаю, — уже совсем раздраженно повторил Лука.— Дед у нас был рабочий. Отец — рабочий. Я тоже буду рабочим. А ты кем хочешь быть, говори.

Глеб молчал.

— Нет, я тебя спрашиваю, кем ты хочешь быть — капиталистом, помещиком, узурпатором?

Узурпатором! Если Лука хочет знать, так он сам узурпатор. Даже хуже!

Лука постоял еще немного возле Глеба и вышел, хлопнув дверью.

А Глеб лежал, хмурил брови и думал — правильно он поступил или неправильно? Конечно, правильно. Сам узурпатор, а на других сваливает!

В кровати можно лежать день, два, а три дня — это уже трудно. Тем более когда у тебя нет температуры и хочется есть.

А Глеб знал: на плитке, накрытый одеялом, стоял котелок с гречневой кашей и кусками жареного мяса.

Мясо Глеб очень любил.

Он прислушался к шагам за окном, быстро соскочил с кровати и припал к котелку, как медведь к березовой колоде с медом.

Тут-то у Глеба и произошла осечка.

Он так увлекся едой, что не заметил, как дверь отворилась и в комнату вошел Лука.

— Кашу поедаешь, капиталист? — спросил Лука.

От страха и неожиданности Глеб даже присел.

— Мы-ы-вы, — неопределенно промычал Глеб, торопливо прожевывая кашу.