Я взял с письменного стола деньги -- возвращаясь домой, я вытаскиваю их из карманов и бросаю как попало на стол, -- и моток провода, который Вольф принес еще вчера, и, уже выходя из комнаты, услышал телефонный звонок. Хозяйка опять сказала: "Хорошо, я ему передам!"-- и, посмотрев на меня, молча протянула мне трубку; я покачал головой, но она с таким серьезным лицом кивнула мне, что я все же подошел и взял трубку. Плачущий женский голос произнес какую-то фразу, но я разобрал только несколько слов:

-- Курбельштрассе, приходите... пожалуйста, приходите...

-- Хорошо, приду, -- сказал я, и плачущая женщина опять что-то произнесла, но я уловил только отдельные слова:

-- Мы поспорили... мой муж... приходите, пожалуйста, сейчас же...

Я еще раз сказал:

-- Ладно, приду, -- и повесил трубку.

-- Не забудьте купить цветы, -- напомнила хозяйка,-- и подумайте о еде. Она приедет как раз к обеду.

О цветах я забыл; мне пришлось ехать с самой окраины обратно в город, хотя поблизости надо было произвести еще один ремонт и, таким образом, можно было дважды поставить в счет расстояние до места и время, потраченное на езду. Я ехал быстро, потому что было уже половина двенадцатого, а поезд приходил в 11.47. Этот поезд я знал; по понедельникам я часто возвращался с ним в город, навестив отца. По дороге на вокзал я попытался представить себе девушку.

Семь лет назад, в тот последний проведенный дома год, я несколько раз видел ее; этот год я был у Муллеров ровно двенадцать раз: каждый месяц я относил Муллеру тетради по иностранным языкам, которые, в очередь с другими учителями, просматривал отец. На последней странице, в самом низу, стояли аккуратные росчерки трех учителей иностранных языков: "Му" -- что значило Муллер, "Цбк" -- Цубанек и "Фен" -- так подписывался мой отец, фамилию которого -- Фендрих -- я ношу.