- Ты ничего не понимаешь, Билли, - сказал Уайт, напряженно смеясь. - У некоторых из нас, художников, такие огромные требования! Я мечтал о том, что когда-нибудь люди станут перед моей картиной и забудут, что она написана красками. Картина проникнет им в душу, как музыка, и засядет там, как мягкая пуля. Люди отойдут от картины и спросят: "А что еще написал этот художник?" - и окажется, что ничего, никаких обложек для журнала, никаких иллюстраций, никаких женских головок - ничего. Только картина. Вот ради чего я питался одной колбасой: я не хотел изменять себе. Я согласился сварганить этот президентский портрет, чтобы выбраться в чужие края и учиться. Но эта гнусная, ужасная карикатура! Боже, боже! Неужели ты сам не понимаешь, в чем дело?

- Понимаю! Превосходно понимаю! - сказал Кьоу так нежно, как будто говорил с ребенком, и положил свой длинный палец на колено Уайта. - Я понимаю. Ужасно, что приходится так унижать свое любимое искусство. Я понимаю. Ты хотел намалевать картину огромных размеров, какую-нибудь этакую панораму "Битва при Геттисбурге", но позволь представить тебе один небольшой эскиз. Маленький набросок пером. До нынешнего дня мы затратили на все это дело триста восемьдесят пять долларов пятьдесят центов. Мы вложили сюда весь наш капитал. У нас осталось ровно столько, чтобы доехать до Нью-Йорка, не больше. Мне нужны мои пять тысяч долларов. Я намерен добывать медь в Айдахо и заработать сто тысяч. Такова деловая сторона положения Слезай со своего высокого искусства, мой милый, и давай не будем упускать эту охапку долларов.

- Билли, - сказал Уайт, и чувствовалось, что он превозмогает себя. - Я попробую Не ручаюсь, но попробую. Я возьмусь за эту картину и постараюсь довести ее до конца.