Поскольку стрижки сегодня нет, один из нас, по графику, занимается спариванием и контрольным взвешиванием; нетрудно заметить, что за эти сутки состояние детенышей резко ухудшилось. Матери плохо едят, долго нюхают соложенный овес, прежде чем снизойти и откусить хоть маленький кусочек нежной питательной пасты. Молча выполняем мы последние работы; теперь приближение ночи имеет для нас иной смысл, в который мы не хотим особенно вдумываться, но уже не расходимся, как раньше, подчиняясь строго установленному порядку, и думаем о Леонор, о Припадочном и о манкуспиях в их загонах. Закрыть дверь дома значит оставить мир один, бросить его на произвол безначального хаоса ночи. Мы входим в дом робко, стараясь оттянуть момент, но не в силах откладывать далее, а потому отвечаем друг другу уклончиво, не глядя, и только ночь следит за нами, как огромный глаз.

К счастью, сегодня хочется спать - перегрелись, работая на солнце, усталость оказывается сильнее, чем невысказанная тревога, и мы засыпаем прямо среди холодных остатков обеда начатой яичницы и смоченной в молоке булки, с трудом дожевывая их. Что-то снова царапается в окне ванной, кто-то быстро, боязливо пробегает по крыше; ни ветерка, в небе - полная луна, и петухи распелись бы еще до полуночи, будь у нас петухи. Молча ложимся мы, наощупь передавая друг другу последние таблетки. И вот свет погашен - неверно, света попросту нет, и дом стоит темной ямой, а снаружи разлился свет полнолунья, - и все-таки хочется перемолвиться хоть словом, но речь не заходит дальше завтрашнего утра: как раздобыть продукты, добраться до поселка. Мы засыпаем. Проходит час, не больше; пепельный лучик света, падающий в окно, не успел добраться до кровати.