А сейчас оттого ли, что Евдокия Степановна была ростом с нее и года, видно, у них были одинаковые, а может, по чему другому, но только Дуне ничуть не было боязно, что рядом барышня. Наоборот, стало ей привольно и весело. А сама барышня, почудилось, будто бы ей подружка.

И, любуясь барышней, камушками, блестевшими на ее шее, Дуня приветливо сказала:

— Давай малины поедим.

— Давай, — согласилась барышня.

Дунька вмиг отыскала глазами самый ягодный куст, снизу доверху облепленный малиной, и крикнула:

— Чур, этот мой! Чур, я с него ягоды буду брать.

И, подскочив к облюбованному ею кусту, давай с него щипать малину — ив рот, и в рот, и в рот… Ну до чего же сладка! Никогда такой не пробовала.

Девочка тоже шагнула к кусту. Положила в рот две-три ягодки, поморщилась. Брезгливо вытерла пальчики о подол платья и отошла прочь.

— Ты почему не ешь? — спросила Дунька. А у самой рот полон ягод, еле язык ворочается и весь подбородок в малине.

— Не хочу. Невкусные.

Дуньку обида взяла за господскую малину.

— Невкусные? Да ты что? Очумела?

— И ты не ешь, — вдруг сердито сказала девочка. — Не надо, я не велю.

Дунька возмутилась:

— Почему это—не надо? Надо. Жалко тебе, что ли? Ишь жадная! Буду есть! Буду, буду…

Девочка нахмурила светлые бровки.

— Вот возьму да папеньке нажалуюсь.

— Пуганую нашла… Думаешь, я не могу? Тоже нажалуюсь. Мой батя здоровый! Здоровее всех на деревне. Мой батя коли Захочет…

— А мой папенька, если я захочу, прикажет твоего кнутом засечь.

Тут уж Дунька не стерпела. Начисто забыв, что перед нею не кто-нибудь, а все-таки господская дочка, она вдруг пострашнее вылупила глаза и завопила истошным голосом:

— Аи, ой!.. Волк бежит… Вон, вон… прямо из лесу.