Видно, одна из них и рассказала Гефесту, что он вовсе не простой смертный, а сын Зевса, и что его сделала калекой разгневанная Гера. Об этом же без утайки поведал ему и Прометей, который вообще не унижался до того, чтобы юлить или лгать.

До сих пор Гефест, можно сказать, был счастлив. Ему вполне хватало и искренней любви людей, и почета, и всего того, чем жив человек. А нынче, глядя на свои натруженные руки, на изувеченные ноги и пропахшую дымом одежду, Гефест, словно в кузнечном горне, распалялся от раздражения и желания отомстить владычице Олимпа Гере. Все его человеческое счастье казалось ему теперь жалкой подачкой, заплесневелым хлебом, которым угостили того, кому надлежало вкушать исключительно божественную амброзию и пить нектар вечной юности!

Напрасно Прометей пытался утешить Гефеста, рассказывая ему о том, сколь непривлекателен этот Олимп богов-сибаритов, где плетутся нескончаемые интриги, не утихают распри, господствуют ложь и убийства. Он признался, что сам чувствует себя среди людей гораздо счастливее, покойнее и что в жизни не променял бы по своей воле землю на обиталище богов.

- Я хочу на Олимп вовсе не для того, чтобы остаться там, открылся ему Гефест. - Я не успокоюсь, покуда не отомщу им!

Тогда Прометей сказал, что ему известно, чем закончится правление Зевса. Не вечно будет править Зевсов род, и все же не Гефесту суждено его свергнуть...

Хромоногий мастер с улыбкой тряхнул копной волос, - да нет, он не собирается бунтовать против всего Олимпа, а лишь сделает Гере какой-нибудь особенный подарок, который напомнит ей о живущем на земле подкидыше Гефесте...

Долго прикидывал он наедине, какое украшение или предмет обихода могли бы доставить радость богине. Под конец Гефест вспомнил рассказы о кипевших на священной горе страстях, бытовавших обычаях и решил выковать из золота и серебра кресло, украшенное драгоценными камнями.