Ей-ей, он бы этому поверил! Он был подозрителен и вместе с тем удивительно доверчив. Он мог поверить любым нелепым россказням, заподозрить любого человека в чем угодно и носиться с этим вздором, размышлять над ним, прикидывать в уме так и этак, испытывая горестное, жалкое недоумение. В конце концов он приходил к самым подлым выводам и избирал самую подлую линию поведения: в этом отношении у него был природный дар.

Бантер сообщил мне также, что это гнусное существо облазило на своих кривых ножках весь пароход, не отпуская его от себя, чтобы жаловаться ему и хныкать о всяких пустяках. Ползал по палубам, словно мерзкое насекомое, словно таракан, но менее проворно.

Так выражал свое величайшее отвращение всегда сдержанный Бантер. Затем он продолжал с присущей ему величавой рассудительностью, которой насупленные, черные, как смоль, брови придавали зловещий оттенок:

- К тому же он ненормален. Попытался было стать общительным и не нашел ничего лучше, как сделать большие глаза и спросить, верю ли я в "общение с потусторонним миром". Общение с... Сначала я даже не понял о чем он говорит. Я не знал, что ему ответить. "Это очень серьезный вопрос, мистер Бантер, - говорит он. - Я посвятил много времени его изучению".

Если бы Джонс жил на суше или хотя бы в промежутке между двумя плаваниями ему мог представиться благоприятный случай, он, несомненно, стал бы жертвой шарлатанов-медиумов. Но, к счастью для него, когда он бывал в Англии, он жил где-то далеко, в Лейтонстоне, с сестрой, старой девой сварливым страшилищем, на десять лет старше и в два раза крупнее его самого, - перед которой он трепетал. Говорили, будто она всячески его притесняла, а что касается его склонности к спиритизму; то на этот счет у нее была своя точка зрения.

Эта склонность казалась ей просто чертовщиной. Рассказывали, будто однажды она заявила, что "с божьей помощью не допустит, чтобы этот дурак предался дьяволу".