Классицист считал Расина абсолютным нормативом, Шекспира же - гением эстетически нецивилизованным. А вот у Стендаля смысл романтизма - правдивое отображение нравов и вкусов того или иного общества. Этим Стендаль положил на чашу весов "спора романтиков и классицистов" свою гирю. Романтизм свобода творчества и согласие с духом времени. Так как Расин модернизировал древнегреческий театр, мы вправе считать его "романтиком". Бесспорно, Расин "смягчал изображения страстей чрезвычайными достоинствами", не делай он этого, "маркиз в черном парике" ушел бы, не досмотрев пьесы. И все же расиновское "смягчение" языка страсти - внешность, картина его общества правдива. Мысленно уберите у Расина условности - правила трех единств, декламационный александрийский стих, и обнажится его "глубокое чувство трагического", что роднит его с Шекспиром.
Придав слову "романтизм" значение художественной правды, Стендаль добился своей цели - подготовил французскую сцену для постановок шекспировских драм. То было актуальной задачей в стране, где классицизм был еще истиной абсолютной: Стендаль устранил антиномию: либо Расин - либо Шекспир. Далеки друг от друга разностильные художники сцены? Так ведь Шекспир и Расин - оба великие трагики. Драматургия же именно в этом нуждается - "трепетать и плакать" следует публике, когда ставят трагедийный спектакль, чего умел добиваться Шекспир и не в меньшей степени Расин.
Что Шекспир свободен был от сковывающих условностей и правил, обусловлено тем, что Шекспиру, к его счастью, по мысли Стендаля, довелось творить для невежественной публики, а не "воспроизводить искусственность придворной жизни". Конечно, и у Шекспира есть своя риторика, иначе "грубая публика" его не поняла бы {Стендаль. Собр. соч. М, Л., 1959, т. IX, с. 53-54.}. Утверждая, что Шекспир вроде бы (нарочито снижал свой гений до уровня народной публики, Стендаль упустил другую сторону проблемы драматург и сам еще мыслит, как его публика с ее историческим и житейским опытом. Как бы там ни было, при всем своем "грубом невежестве" зрители, стоявшие в течение всего спектакля, понимали Шекспира куда лучше просвещенных европейцев XVIII столетия.