- Скончалась.

- Бедняжка! А как... Знаете ли вы?.. Он сразу осекся. И, внезапно побледнев, прибавил упавшим голосом:

- Нет, не могу.. От таких разговоров я чувствую себя больным.

Затем, как бы желая отвлечься, он встал из-за стола.

- Не хотите ли вернуться в дом?

- Ну что ж, пожалуй.

Он провел меня в нижний этаж.

Комнаты, огромные, голые, унылые, казались заброшенными. На столах стояли грязные тарелки и стаканы, так и не убранные темнокожими слугами, которые беспрестанно сновали по этому обширному помещению. На стене висели два ружья; в углах можно было видеть лопаты, удочки, сухие пальмовые листья, самые разнообразные предметы, оставленные владельцем по приходе домой, чтобы не пришлось искать их в случае какого-нибудь дела или работы вне дома.

Мой гостеприимный хозяин улыбнулся;

- Это жилище или, вернее, берлога изгнанника, - сказал он, - у меня в спальне все же чище. Идемте туда.

Мне показалось при входе, что я попал в антикварный магазин - столько там было всевозможных вещей, тех разнородных, диковинных, странных вещей, которые обычно хранятся "на память". На стенах висели два превосходных рисунка известных художников, ковры, оружие - шпаги и пистолеты, а на самом видном месте - кусок белого атласа в золотой рамке.

Заинтригованный, я подошел ближе и увидел дамскую шпильку, воткнутую в шелковистую ткань.

Хозяин дома положил руку мне на плечо.

- Вот единственная вещь, - проговорил он, улыбаясь, - на которую я смотрю, единственная вещь, которую я здесь вижу в течение десяти лет. Прюдом говорил: "Эта сабля - лучший день моей жизни". А я скажу: "Эта шпилька - вся моя жизнь".

Я подыскивал какую-нибудь подходящую к случаю фразу; наконец спросил:

- Вы страдали из-за женщины?

Он сказал порывисто:

- Скажите лучше, что я до сих пор страдаю, как проклятый... Но идемте на балкон. У меня чуть было не сорвалось с языка ее имя, но я побоялся его произнести. Ведь если бы вы сказали, как про Софи Астье: "Она скончалась", я сегодня же пустил бы себе пулю в лоб.