Притяжение Анри Фурнье я ощущал с самого начала. Иное дело - другая часть учебной программы. Старо-французский язык с его латинизмами, непостижимой орфографией и богатством диалектических форм, возможно, и способен зачаровать лингвиста, но того, кто стремится понять суть читаемого, эти сложности попросту раздражают. Тем не менее, впоследствии мне пришлось обнаружить, что одна область старо-французской литературы отказывается погружаться в реку забвения, чего я от души желал всей этой литературе с того самого дня, как сдал выпускные издания. Эта область - правильнее будет назвать ее дремучим лесом - кельтский рыцарский цикл.
Удивительные изменения, происшедшие в европейской культуре под влиянием образного мира бриттов - в изначальном кельтском значении этого слова, никому, подозреваю, так и не удалось ни полностью проследить, ни в полной мере себе представить. Мания рыцарства, куртуазной любви, мистического, порождающего крестовые походы христианства, синдром Камелота, все это нам известно - быть может, даже слишком, судя по пародийным снижениям, которые выпали в недавнее время на долю этого последнего средоточия древнего знания. Я однако считаю, что мы также обязаны тому, странному вторжению северян в средневековое сознание - по крайней мере, в отношении эмоциональном и образном, - самими нашими представлениями о беллетристике, о романе и обо всех их отпрысках,. Можно снисходительно посмеиваться над наивностью и примитивностью приемов таких повестей, как "Элидюк", но не думаю, что какой бы то ни было писатель способен делать это с чистой совестью - и по очень простой причине: читая их, он присутствует при собственном рождении.