Здесь нет ничего менее долговечного, чем сама вересковая пустошь, и ничего более подверженного веяниям моды, чем "затяжные, заунывные порывы". И наш восторг не иссякает на протяжении всей книги, он не позволяет ни на миг перевести дух, подумать, оторвать взгляд от страницы. Мы так поглощены, что всякое движение в комнате кажется нам происходящим там, в Йоркшире. Писательница берет нас за руку и ведет по своей дороге, заставляя видеть то, что видит она, и ни на миг не отпуская, не давая забыть о своем присутствии. К финалу талант Шарлотты Бронте, ее горячность и негодование уже полностью овладевают нами. В пути нам попадались разные удивительные лица и фигуры, четкие контуры и узловатые черты, но видели мы их ее глазами. Там, где нет ее, мы напрасно стали бы искать и их. Подумаешь о Рочестере, и в голову сразу приходит Джейн Эйр. Подумаешь о верещатниках - и снова Джейн Эйр. И даже гостиная [у Шарлотты и Эмили Бронте одинаковое чувство цвета, "...мы увидели - и ах, как это было прекрасно! - роскошную залу, устланную алым ковром, кресла под алой обивкой, алые скатерти на столах, ослепительно белый потолок с золотым бордюром, а посредине его - каскад стеклянных капель на серебряных цепочках, переливающихся в свете множества маленьких свеч" ("Грозовой перевал"). "Но это была всего лишь красиво убранная гостиная с альковом, оба помещения устланы белыми коврами, на них словно наброшены пестрые гирлянды цветов; белоснежные лепные потолки все в виноградных лозах, а под ними контрастно алели диваны и оттоманки, и на камине из бледного паросского мрамора сверкали рубиновые сосуды из богемского стекла; высокие зеркала в простенках между окнами многократно повторяли эту смесь огня и снега" ("Джейн Эйр")], эти "белые ковры, на которые словно брошены пестрые гирлянды цветов", этот "камин из бледного паросского мрамора, уставленный рубиновым богемским стеклом", и вся эта "смесь огня и снега", - что такое все это, как не Джейн Эйр? Быть во всех случаях самой Джейн Эйр не всегда удобно.