Шаловливо ударив пана Модеста журналом по руке, заложила ногу на ногу так высоко, что стали видны круглые колени.

“Святая дева Мария! – взмолился в душе Модест Сливинский. – Да за такие колени не то что душу – даже тело стоит всучить дьяволу, и то будет не такая уж дорогая плата!”

– Панна желает коньяк или вино? – спросил он у девушки.

– Любопытно, что это за бутылки? – указала пани Ядзя на столик с колесиками, который горничная вкатила в гостиную.

– Кажется, французский мартель… – Сливинский сделал вид, что не узнает принесенные им бутылки (такие вещи не разглашаются). – А впрочем, попробуем…

Он сделал знак горничной подать всем коньяк. Выпрямился, высоко держа рюмку.

– Уважаемые господа! – сказал громко, стараясь придать словам оттенок искренности. – Я предлагаю осушить эти бокалы, – искоса следил за выражением лица Менделя, – за здоровье того, кому мы, украинцы, обязаны нашей свободой. За фюрера!

Харнак подскочил с вытянутой рукой.

– Хайль Гитлер!

– Хайль!.. – Менцель едва поднял над креслом толстые короткие пальцы. – Мне нравится ваш тост, пан Сливинский. Так должен думать каждый украинец, – он поднял брови, отчего кожа собралась морщинками не только на лице, но и на лысом шишковатом черепе, – и мы добьемся этого. Всех, кто не с нами, – Менцель сжал свои короткие пальцы в кулак, поднял его, черный, волосатый, – мы уничтожим!

Модест Сливинский как загипнотизированный смотрел на этот кулак. Он казался ему символом немецкого могущества. Вот таким же бронированным кулаком раздавили они Францию, Бельгию, а сейчас уничтожают большевиков в приволжских степях. Да, это сила, и на нее следует рассчитывать.

Усевшись на краешек стула, пан Модест сказал неожиданным для себя тонким голосом:

– Пан Менцель может быть уверен в лояльности широких кругов украинской общественности. Немецкая армия принесла нам освобождение!..