Катря принесла маленькую табуретку, примостилась у двери.

– Чтобы было слышно, если кто-нибудь постучит, – объяснила.

Богдан растянулся на матраце в ногах у Петра и начал:

– Так вот, взвесим все “за” и “против”. Гитлеровцы сейчас, прошу панство, перевернут в городе всё. Правда, подобные происшествия не новость, но все же таких массовых побегов еще не было. Выходит, наилучший вариант для нас – эта комнатушка, – обвел рукой кладовку. – Недели две носа отсюда не высунем. Нам это необходимо еще и для того, чтобы немного поправиться, – потер впалую щеку, – и подлечить Петру ногу. Что скажет по этому поводу Катруся? Сможет ли она прокормить двух таких лоботрясов?

Петро заметил, что, разговаривая с сестрой, Богдан часто переходит на своеобразную местную манеру обращения в третьем лице.

– Ой, с ума сойти можно от него! – негодующе воскликнула девушка. – Богдан мог бы подумать, прежде чем сказать такое. Город, правда, голодает, но ведь есть “черный рынок”. Дай бог, живы будем – не пропадем…

Петро залюбовался девушкой: стройна, как тростинка, под черным простым свитером высокая грудь, большие, в пол-лица, темные глаза поблескивают – хотят, кажется, быть сердитыми, но смеются. Щеки раскраснелись, а на них игривые, задорные ямочки. Совсем девчонка, хотя Богдан сказал, что Катрусе уже двадцать четыре.

– Мои золотые часы, которые припрятала, можешь продать, – подвел итог Богдан. – Дней на десять хватит?

– Вот еще, делать мне больше нечего! – отрезала Катря, но, встретив недовольный взгляд брата, закончила примирительно: – Пусть Богдана не касается, как все устроится. Это уж, простите, женское дело.

– Смотри мне – женское… – буркнул Богдан. Но спорить не стал. – Теперь вот что… Нам с Петром надо будет легализоваться хотя бы на несколько недель. Мне это проще сделать: есть документ о том, что учился в Киевском университете. Так вот, я в Киеве болел, теперь возвратился домой. Паспорт есть, зарегистрируем, где следует, – и порядок! Сложнее с документами для Петра – надо найти хорошую “липу”. Но для этого еще есть время.