- Последняя трапеза на борту,- торжественно объяснил он. - Мы весь день ничего не ели, и глупо было бы бросать всю эту провизию. - Потом он указал бутылкой на спящего шкипера. - Он сказал, что не может проглотить ни кусочка, вот я и уложил его, - продолжал он и, заметив мои вытаращенные глаза, прибавил: - Не знаю, известно ли вам, молодой человек, что он не спал уже несколько суток, а в шлюпках будет не до сна.

- И никаких шлюпок не будет, если вы проваландаетесь здесь долго! - с негодованием воскликнул я. Подойдя к шкиперу, я стал трясти его за плечо. Наконец он открыл глаза, но не пошевельнулся.

- Пора покинуть судно, сэр, - спокойно сказал я. Он с трудом поднялся, поглядел на пламя, поглядел на море, сверкающее вокруг судна и черное, как чернила, вдали, поглядел на звезды, тускло мерцающие сквозь тонкую вуаль дыма на небе, черном, как Эреб.

- Младшие, вперед! - сказал он.

И один из матросов утер рот рукой, встал, перелез через борт и скрылся. Остальные последовали за ним. Один приостановился, допил свою бутылку и, размахнувшись, швырнул ее в огонь.

- Получай! - крикнул он.

Шкипер, безутешный, все еще медлил, и мы ненадолго оставили его одного попрощаться с первым судном, бывшим под его командой. Наконец я снова подошел и увел его. Как раз вовремя. Железо на корме накалилось.

Перерубили фалинь, и три шлюпки, связанные вместе, отделились от судна. Мы покинули его ровно через шестнадцать часов после взрыва. Мэхон командовал второй шлюпкой, а я - самой маленькой, четырнадцатифутовой. Баркас вместил бы нас всех, но шкипер сказал, что мы должны спасти побольше вещей для страхового общества, - вот как я принял первое свое командование. В моей шлюпке сидели два матроса; мы взялн с собой мешок сухарей, несколько жестянок с мясом и маленький бочонок с водой. Мне было приказано держаться близ баркаса, чтобы в случае непогоды мы могли пересесть в него.

А знаете, что я думал? Я решил при первой же возможности отделиться от остальной компании.