- Как бальзам, - ответил Иаков. - Она очень умна и утешительна, что я и определяю словами "как бальзам". Ты высказался в пользу обычая и одновременно в пользу будущего, - к чести своей. И высказался в пользу покоя, который все же является движеньем, поэтому душа моя отвечает тебе радостным смехом, Иосиф-эль, отпрыск нежнейшего дерева, - дай я тебя поцелую!

И, обняв над шашечницей ладонями прекрасную голову Иосифа, он поцеловал ее, счастливый своим достояньем.

- Мне и самому невдомек, - сказал Иосиф, - откуда у меня сейчас взялись ум и кое-какая сообразительность, чтобы встретить ими в беседе мудрость моего господина. Если твои мысли, как ты сказал, отвлеклись от игры, то и мои, откровенно говоря, отвлекались не меньше - и все в одну сторону, и одним лишь элохимам ведомо, как удалось мне даже так долго сопротивляться!

- Куда же убегали твои мысли, дитя мое?

- Ах, - отвечал юноша, - тебе легко это угадать. У меня днем и ночью стоят в ушах слова, которые мне отец мой недавно сказал у колодца. Они отняли у меня покой, и любопытство просто снедает меня, ибо это были слова обещанья.

- Что же я сказал и какое дал обещанье?

- О, ты сам знаешь! Я вижу по тебе, что ты знаешь! Ты сказал, что собираешься... помнишь? "Я собираюсь, - сказал ты, - сделать тебе один подарок... которому порадуется твое сердце... и который оденет тебя". Так ты сказал, точь-в-точь. Твои слова так и застряли в ушах у меня. Что же мой папочка имел в виду своим обещаньем?

Иаков покраснел, и от Иосифа это не ускользнуло. Слабый румянец окрасил по-стариковски сухощавые щеки Иакова, а глаза его затуманились в легком смущенье.