* * *
С тех пор прошли годы, жизнь Мэри больше не похожа на ясную, полноводную реку. Да и вообще жизнь - это вряд ли река, начинающаяся с бесчисленных ручейков, а потом неудержимо несущая свои воды прямо в океан: нет, скорее она напоминает линию жизни на моей руке - сначала четкую, уверенную, но у края ладони треснувшую каскадом морщинок, так что даже непонятно, где какая начинается, где кончается. Ричарда уже не особенно интересует прошлое жены. Ее фантазии про ветер, чуть не сорвавший с нее платье, или автобус, мчавшийся по Пятой авеню со скоростью сто миль в час, редко забавляют его. Она тоже теперь далеко не такая милая и беззаботная, как прежде. И ей все труднее вникать в письма Сары про городские новости. Сара же узнает о нью-йоркской жизни сестры лишь по долгим, за полночь, разговорам во время редких и таких желанных приездов Мэри в небольшой домик на краю Главной улицы Арда. Казалось бы, их встречи должны были теперь стать чаще или по крайней мере продолжительней, но они вдруг так сократились, что все, кроме Сары, уже предвидели их конец.
Началось все с незначительного курьеза во время прошлогоднего мартовского приезда. Мэри уже давно, но безуспешно пыталась уличить сестру в какой-нибудь фактической ошибке, чтобы вырваться из пут ее памяти. И вот промозглым мартовским вечером Сара вдруг заговорила о немецком налете на ту часть ирландского побережья, где у старых друзей Ричарда, работавших в американской дипломатической миссии, был во время войны летний домик. Прекрасно зная, что ни одна бомба там не разрывалась, Мэри почувствовала, как у нее с души свалился камень. Но она не стала спорить с Всепомнящим Магнитофончиком. Ничем не выдавая своего торжества, она затаилась, словно кошка, выслеживающая мышь. В том-то и прелесть, что Сара не должна знать про ошибку.