Суть в том, что, заканчивая восточный факультет со страшным клеймом разведенного, получил я единственно возможное на тот момент распределение – в родную и навеки любимую Советскую Армию. И хотя в официальных документах местом моего распределения значилось Министерство обороны СССР, но, как вы, наверное, догадываетесь, попал я не в Генеральный штаб в Москву, а гораздо южнее.

Впрочем, не буду возводить напраслину на свою судьбу – тот казачий город, куда я попал, был еще не самой большой «задницей» по сравнению с совсем уж южными местами: как шутили в нашей среде, «есть на свете три дыры – Фрунзе, Енгаджа, Мары». Вот где военным переводягам было совсем хреново – они там быстро дичали и постепенно ассимилировались с местным населением. Туда попадали совсем уж окончательно «невыездные» и «залетевшие» на чем-нибудь серьезном офицеры. Это была, так сказать, предпоследняя ступенька перед трибуналом, – по крайней мере, именно такое место отводилось ей в мифологии военных переводчиков.

А учебный центр, в который я попал, – это был своего рода «отстойник», куда «ссылали» переводяг проштрафившихся, но еще имевших возможность беспорочной службой искупить свою вину перед Родиной. К категории такого «неокончательною залета» как раз и относился по тем временам развод.

Из вышесказанного ясно, что в нашем славном отделении процентов восемьдесят офицеров были, что называется, не до конца морально устойчивыми. Причем жила эта офицерская компания довольно весело, пользуясь, ввиду своего разведенного состояния, значительным вниманием со стороны слабой половины местного населения. А совсем уж угарное веселье началось тогда, когда в отделение переводов спустя год после начала моей службы прибыли три лейтенантки – выпускницы Краснознаменного военного института иностранных языков.