– Превосходно! И вы дрались?

– Очевидно, нет.

– Вы, стало быть, и этого толком не знаете?

– Нет, нет; вмешалась моя жена со своею родней. В течение четверти часа я стоял со шпагой в руке, но между тем не был ранен.

– А ваш противник?

– Противник тоже. Он не явился на место дуэли.

– Замечательно! – закричали со всех сторон. – Вы, должно быть, метали громы и молнии?

– Разумеется! Там я схватил простуду, а когда вернулся домой, жена накинулась на меня с бранью.

– Всерьез?

– Всерьез! Она бросила в меня хлебом, понимаете, большим хлебом и попала мне в голову.

– А вы?

– А я? Я принялся швырять в нее и ее гостей всем, что нашел на столе; потом вскочил на коня, и вот я здесь.

Нельзя было оставаться серьезным, слушая эту комическую героику. Когда ураган смеха несколько стих, Лафонтена спросили:

– И это все, что вы привезли?

– О нет. Мне пришла в голову превосходная мысль.

– Выскажите ее.

– Приметили ли вы, что у нас во Франции сочиняется множество игривых стишков?

– Еще бы, – ответили хором присутствующие.

– И что их мало печатают?

– Совершенно верно; законы на этот счет очень суровы.

– И я подумал, что редкий товар – ценный товар. Вот почему я принялся сочинять небольшую поэмку, в высшей степени вольную.

– О, о, милый поэт!

– В высшей степени непристойную.

– О, о!

– В высшей степени циничную.

– Черт подери!

– Я вставил в нее все словечки из обихода любви, которые только знаю, – говорил Лафонтен.

Все хохотали до упаду, слушая, как славный поэт расхваливает свой товар.

– И я постарался превзойти все написанное прежде меня Боккаччо, Аретино и другими мастерами этого жанра.

– Боже мой! – вскричал Пелисон. – Да он заработает себе отлучение.

– Вы и в самом деле так думаете? – наивно спросил Лафонтен. – Клянусь вам, я сделал это не для себя, а для господина Фуке.