Этот двойной выпад не остался без внимания. Фелука развернулась длинным носом к барке. Весь ее вид говорил сам за себя: на каждом борту торчало по четыре пушки, и двадцать человек, до зубов вооруженных, потрясали кто саблей, кто кинжалом. Все вопили что есть мочи, стараясь нагнать на противника страх.

Д'Артаньян повернулся к капитану Романо. Тот взмок от ужаса: генуэзец с нечистой совестью, он каялся за своих соотечественников, которых не зря упрекали в том, что они продают ядра язычникам. Романо осознал, наконец, всю основательность этих упреков.

— Друг мой, — сказал ему д'Артаньян, — можете ли вы держать курс прямо на фелуку, но избежать столкновения в самый последний момент?

— Да, пожалуй… Если мне поможет Пресвятая Дева.

— Она постарается. Его преосвященство попросит ее об этом.

— А пушки?

— Фелуку разорвет, если они будут стрелять борт в борт.

— А если абордаж?

— Святая Марта, которая печется обо мне, меня не покинет. Дайте мне ради святой Марты двух матросов поз­доровее.

Появились два исполина. Д'Артаньян отдал их под на­чало Планше.

Сам же он, с обнаженной шпагой в руке и с двумя пре­восходными пистолетами за поясом, наблюдал за происхо­дящим.

Шлюпка меж тем с каждым взмахом весел уходила все дальше. Неведомые д'Артаньяну путешественники стоя наблюдали за теми, кто приносит себя в жертву во имя их спасения.

Фелука была не далее как в десяти саженях от «Жольет­ты», когда синьор Романо переложил руль, хорошенько зажмурившись при этом. Раздался треск. Барка, вильнув кормой, уклонилась от обшитого медью тарана и скользну­ла вдоль фелуки, с которой донеслось рычание. Сквозь него пробился голос Планше, который учтиво осведомился:

— Сударь?

Д'Артаньян сделал знак глазами, и первый бочонок был заброшен на фелуку. Он содержал ром, что выяснилось мгновенно, поскольку пуля из пистолета его тут же воспла­менила.