Дошел до угла. Внимательно оглядел забор. И здесь никакой камеры.

Повернул за угол. Прошел метров пятьдесят до ворот, рядом с которыми была врезана в забор будка для охраны.

Робко постучал в калитку. Хоть и заметил кнопку звонка. Стук – это все-таки гораздо деликатней. Ну, а деликатность для этих козлов – признак убогости и идиотизма. Пусть так и считают. Пока время не пришло.

Никакой реакции не последовало.

Постучал еще. На этот раз посильней.

Дверь лениво приоткрылась.

– Ну, че тебе, хрен моржовый? – сказала высунувшаяся в щелку харя, заросшая снизу рыжей щетиной.

– Ребят, это самое, бутылочков у вас не найдется? – плаксиво заканючил Танцор.

– Ты че, оборзел совсем, урод! – угрожающе, но вместе с тем по-прежнему лениво сказала харя.

– Так, может, есть маленько? На хлебушек-то, – продолжал испытывать отмороженные нервы собеседника Танцор.

– Ты что, не понимаешь, что тебе говорят, хер старый?! – уже с большим энтузиазмом заквакала харя.

«Нет, есть ещё резерв, есть!» – подумал Танцор.

– Так я, это, отработал бы. Я и по сантехнике могу, и по плотницкому делу. А, ребят?

– Да я, блядь, тебе покажу счас по плотницкому делу! – все же завелась бандитская харя. – Я тебе сейчас на хер тут прям мозги и вышибу!

Достал Макарова. И передернул затвор:

– Ну, блядь, считаю до трех!

«Это хорошо, – подумал Танцор, – очень хорошо. Теперь я этого козла за милую душу замочу. С превеликим удовольствием! Лишь только час пробьет».

Сказал: «Зря ты так, сынок». И пошел прочь.

Дома Танцора поджидал сюрприз. Дома сидел расфуфыренный Дед, разодетый в самые лучшие, с его точки зрения, одежды: в потертые и застиранные до камуфляжной пятнистости хламидомонадные порты и рубаху кроя первой половины пятидесятых годов прошлого столетия. Голову украшала, если так можно выразиться, шляпа – табачного цвета и такой формы, словно она была снята с утопленника.

Был он не один, а с дамой, чуть подвыпившей и беспрерывно хохотавшей. Дама была вдовой богатого скотопромышленника из Оклахомы. Звали её Дженни.