Затем появились плечи… Все происходило необычайно медленно. Как будто человек либо изможден, либо сильно болен.

Когда тело выползло почти до поясницы, кто-то невидимый грубо втащил его назад. Видимо, ухватившись за ноги.

Следопыта поразило, что все это происходило в абсолютной тишине. Ни стонов, которые, может быть, и нельзя было расслышать с такого расстояния. Ни злобных криков преследователя, которые непременно долетели бы до чутких ушей Следопыта.

Два конюха по очереди выводили из денников жеребцов и показывали Дженни в манеже их достоинства. Дилетанты Дед, Танцор и Стрелка восхищенно цокали языками, восклицали при появлении очередного коня: «Вери гуд!»

Были эти кони, на их непросвещенный взгляд, действительно дивно хороши. Вороные, бурые, соловые, гнедые, караковые, буланые, игреневые, серые, чалые, саврасые, мышастые, каурые, чубарые, тигровые, с гордо косящими умными глазами, с прокатывающимися под тонкой шкурой волнами мощной мускулатуры, с точеными бабками, с копытами, на которых вполне уместно выглядели бы даже балетные туфли…

Как писал Поэт, а лучше Поэта никак не сказать: все промелькнуло перед нами, все побывало тут!

Однако Дженни была искушена в конной науке, именуемой иппологией. Дженни поездила по свету и видела ещё и не такое. Пресыщенная Дженни ждала идеала. Но его пока не было. Поэтому она была холодна, почти скучна, редко отхлебывая из фляжки виски. Мелкими, как все эти непримечательные лошади, глотками.

И тут на манеж вывели Ипполита…

Были уже установлены и опробованы две камеры. Третью следовало пристроить как можно эффективней. Поэтому Следопыт, понимая, что изрядно рискует, пошел к воротам.

Метрах в двадцати от ворот влез на березку. Срезал загораживающую обзор ветку. Вбил кронштейн. Насадил камеру.