Вот Танцор как часть сложного и прекрасно отлаженного кабацкого механизма и способствовал созданию этого самого настроения. Вращался в рок-н-ролле, трясся в буги-вуги, артистично волочил в объятьях Манку или чью-либо млеющую телку во время танго. Порой даже бил степ или выделывал нечто невообразимое, что все с готовностью воспринимали как самбу. В общем, хорош был, очень хорош. Это его новое амплуа, несомненно, по достоинству оценили бы педагоги Щуки, где он когда-то вселял в стариков большие надежды.

Хотя, всегда, когда Танцору приходила в голову эта невеселая мысль, он тут же посылал своих седовласых гипотетических критиков и обличителей. Посылал с большим чувством. Отчего бы им, попивающим душистый «Липтон» из натопленых сосновыми шишками самоваров на сословных дачах в Валентиновке, отчего бы им не порассуждать о нравственности, порядочности, о служении, блин, высокому искусству?!

Счастливейшее поколение, которое так и умрет в неведении, что с одна тысяча девятьсот девяносто второго года существовало исключительно на криминальные деньги, которые почему-то называет спонсорской помощью и меценатскими дарами.

Конечно, их «меценаты» гораздо выше рангом, чем работодатели Танцора. Однако механизм один и тот же. И дискутировать тут абсолютно не о чем.

Танцор уже давно жил в реальном мире, распрощавшись с любыми иллюзиями, даже самыми безобидными. И делил людей на три категории: на полезных для себя, вредных и всех остальных. Гиви, который владел кабаком с претенциозным названием «У Гиви», относился, несомненно, к полезным.

Когда после периода бурного проживания на иностранные гранты, которые заморские капиталисты-альтруисты исправно выдавали их «прогрессивной» студии на всяческие экспериментальные художества, вдруг наступил полный голяк, и все, бурча пустыми желудками, разбежались в разные стороны, случайная встреча с Гиви оказалась как нельзя кстати. Этот человек, проживший более пятидесяти лет в жесткой конфронтации с законом, внезапно обнаружил в себе тягу к прекрасному.